Храм в честь Владимирской иконы Божией Матери с.Николо-Погост Городецкого района, Нижегородской области.


 

Поиск по сайту

Приглашаем псаломщицу

Храм в честь Владимирской иконы Божией Матери в селе Николо-Погост приглашает псаломщицу на постоянную работу.

Все справки у настоятеля храма иеромонаха Андрея (Кочетова).

Номер телефона: 8-929-049-07-77

Православный календарь

Крещение детей

Внимание! Все, кто желает крестить своих детей, предлагается заполнить опросный листок (будущим крестным родителям) и отправить документ на нашу электронную почту: radosti-zisni@yandex.ru

Скачать опросный листок можно здесь

Подробнее об ответственности крестных и родителей по ссылке

Заказ сорокоуста

Не забудьте указать имя в форме Яндекса!

рублей Яндекс.Деньгами
на счет 41001775518019  
( Храм с.Николо-Погост )
 
+ Николо-Погост. Книга 1 Пешком в Сидорово
Пешком в Сидорово | Печать |  E-mail

В начале октября 1918 года послала меня мама к дальним родственникам в деревню Сидорово, что в 12 километрах от Погоста, добыть хотя бы немного хлеба. Был теплый осенний день. Солнце светило ярко и еще грело. На небе ни облачка, в воздухе — ни ветерка, полная тишина. Шел я быстро. Мне было хорошо, радостно и легко шагать в ветхой одежде — летней ту­журке, коротких штанах, в стареньких кожаных сапогах на ногах...

Приняли меня родственники в деревне очень хорошо, особен­но тетка Матрена — добрая, заботливая хозяйка. Она была рада помочь мне, сразу досыта накормила. Лицо у нее было простое, открытое, глаза доверчивые, ясные, добрые.

В семье, состоявшей из десяти человек, царили мир, согласие и спокойствие, не было ругани, грубости, равнодушия. Мать перед завтраком всем сыновьям давала задания, в обед спраши­вала, как идут дела. Вечером подводился итог дневным работам. Это была хорошая, дружная семья. Ко мне, как к гостю, относились внимательно и заботливо, за стол сажали первым. Я чувствовал себя как в родном доме. В доме была одна большая комната и кухня, жили в тесноте, но не в обиде.

На следующий день, после того как пришел в Сидорово, я ходил за подаянием, но вернулся без куска. Тетка Матрена направила меня к зажиточной родственнице в деревню за 8 ки­лометров: может быть, там удастся добыть хлеба. Погода резко изменилась, подул сильный северный ветер со снегом, стало холодно. Легкую одежонку продувало насквозь, я промерз до костей, но дошел до указанного дома. Встал перед окнами. На меня никто не посмотрел, на стук не открывали дверь. Из дома доносился веселый смех детей, а я стоял у дома голодный, замерзший, не нужный никому, слезы обиды текли по щекам. А холод сжимал все крепче... Так ни с чем и возвратился я обратно.

На третий день я отправился домой. Тетка Матрена и другие родные дали мне печеного хлеба. Всего набрал я хлеба почти мешок. Один из родственников, Федор, как раз в это время уезжал из дома — отправлялся на Гражданскую войну. Попутно меня захватили до села, посадили в тарантас. Приехав, я с радостью внес мешок с хлебом и весело сказал: «Вот, мама, хлеба я привез много, не горюй, хватит всем надолго!»

Но, видно, я простудился в своей легкой одежонке. Вскоре почувствовал слабость, сильный озноб, разболелась голова. Потом начался сильный жар, и слег я на лавке в кухне. Несколько дней ничего не помнил. Придя в себя, увидел больным и брата.

Врачей в селе не было, лекарств тем более. Мама позвала к нам приезжего доктора, гостившего у своей матери. Мать доктора Виноградова жила в крайнем доме села, ныне в нем больница. Пришел он быстро, внимательно осмотрел нас и сказал: «У вас «испанка», я могу помочь вам только советом и выписать рецепт на лекарство, однако вряд ли вы его здесь найдете. Но вы молоды, справитесь с болезнью, только пока полежите. Я уверен, вы выздоровеете». Эти добрые слова, заботливое отношение, само посещение нас, больных, молодым, симпатичным доктором Виноградовым в такое трудное, тяжелое время, мне кажется, стали тогда для нас лучшим лекарством.

Через три недели мы с братом поправились.

Варка рассола

В 1918—1919 годах многие жители Балахны и близлежащих селений занимались исконным местным промыслом — варкой рассола, или выпариванием соляного раствора в соль. Соль меняли на хлеб местным крестьянам и даже приезжим из Костромской, Ярославской и других губерний: пуд соли на один пуд муки, а позднее — два пуда соли на пуд муки.

В Балахне было два источника рассола. Более мощный — на берегу Волги, у старого перевоза (в источнике было до десятка деревянных широких труб, зарытых глубоко в земле). Второй источник — в километре от Волги, у Кирпичной улицы (здесь было две деревянные трубы). Желающий получить рассол приносил свое ведро с веревкой, платил деньги в кассу и получал талон на то или иное количество ведер. Ведро на веревке вручную опускали в трубу на несколько десятков метров, потом выливали из него рассол в свои привезенные бочки. В кассе размер ведер не учитывался, поэтому отец приобрел большое ведро. Полное мы его поднимали с трудом.

За рассолом часами стояли сотни людей. Почти вся Балахна варила соль. Зимой город покрывался дымовой завесой. В летнее время доставка и варка рассола были полегче.

Рассол в бочках перевозили по Волге и уже на месте его выпаривали. Делали это так: наливали рассол в два железных противня длиной два метра, шириной полметра, ставили их на камни, подкладывали тальник, разводили огонь. При кипяче­нии вода испарялась, а соль оставалась на противнях, ее собирали в мешки. Твердой соли получалось около '/ от объема рассола. При варке рассола надо было постоянно подкладывать дрова и длинной деревянной лопаткой помешивать рассол и образовавшуюся соль.

Весной, при разливе Волги и Узолы, рассол на лодке подвозили к Погостинской горе и на месте выпаривали его. Зимой подвозка и переработка рассола усложнялась. Это была тяжелая работа. На больших санках-дровешках закрепляли большую бочку емкостью 12 ведер. Эту пустую бочку везли в Балахну, 6 километров, втроем — мама, я и брат — и обратно, из Балахны, уже наполненную рассолом, прямо к дому. С трудом поднима­лись в гору по Щекинскому взвозу. Рассол выпаривали в огороде. Дровами для выпаривания служил длинный сухой и сырой тальник, его привозили на санках из лугов (2 — 3 километра).

Хорошо запомнилась одна поездка за рассолом в Балахну в марте 1919 года. Рано утром мама обула нас впервые в новые лапти, и мы отправились в город. Идти в лаптях было тепло, мягко, легко. Возвращались с бочкой рассола из Балахны в полдень. Солнце растопило снег по дороге вдоль Узолы и Лисьего озера, появились лужи. Мы в лаптях шли по лужам. Добравшись домой, промокшие лапти сняли, забросили их в овраг и опять надели свои старые, худые сапоги.

После империалистической и Гражданской войн страна была очень ослаблена. Жили бедно, не хватало продовольствия, предметов первой необходимости, одежды, обуви.

Одежду делали мы сами простейшим кустарным способом. Нас, братьев, мама посадила за прялки. Из льна мы пряли тонкую пряжу, наматывая ее на веретено.

Так мы вчетвером осенью и зимой пряли при свете лучины. Керосина у нас не было, поэтому жгли сухую лучину. Светец состоял из железного корыта со стойкой, в которую вставлялась зажженная лучина, освещавшая комнату. Сгоревшие части лучины падали в корыто. Один из братьев «кочегарил», все время зажигал лучинки, а остальные пряли.

Отец сделал примитивный ручной ткацкий станок, и мама из нашей пряжи ткала на нем грубую ткань серого цвета. Затем ее вымачивали в горячей воде, отчего она становилась мягче и белее. Из нее мама шила нам рубашки и штаны.

Работа в деревне Сельцо (1918—1919 гг.)

В деревне Сельцо жили мамины родители, которые занима­лись в основном крестьянским трудом и побочно — рыболовством на Волге. Весной, в разлив, рыбу ловили прямо у деревни. Мама помогала им во всем: жала рожь, овес, молотила цепами, убирала в хлевах навоз. Дедушка гулять мне не разрешал, заставлял работать. Я охранял сад, убирал с поля снопы, возил навоз, помогал молотить хлеб молотилкой, которую приводили в движение от конного привода. Одной из лошадей управлял я, гоняя ее по кругу в течение дня. После молотьбы дедушка на гумне веял зерно, подбрасывая его лопатой вверх, отчего легкая пелева улетала в сторону, а чистое зерно падало вниз. Я любил эту работу.

Обычно дедушка молотил хлеб вместе со своим братом Александром, поэтому я питался у обоих по очереди. Дедушкин брат был высоким, статным стариком с большой почти седой бородой и добрыми, смеющимися глазами. Отчего-то он называл меня канальей: «Пошли, каналья, обедать». Я так привык к этому слову, что даже стал отзываться, хотя и не знал толком его значения. Молотьбой дедушка с братом занимались обычно в четыре и шесть цепов и так искусно, слаженно и четко это делали, что при желании можно было услышать даже мелодию, ритмич­но ими выбиваемую. Потом молотить стали самодельной маши­ной, которую брали напрокат у мастеровитого соседа А. И. Чи- жова.

Мой дедушка, небольшого роста, с большой седой бородой, к нашей семье относился с некоторым презрением. Мы не были крестьянами и не имели собственности, кроме дома, так что по сравнению с ним считались бедными, и он часто называл меня «золотой ротой» и «голоштанником», всякий раз заставляя меня что-то делать, чтобы я хлеб даром не ел. К людям он вообще относился с подозрением и многих называл мошенниками. Выражение «Мошенник на мошеннике сидит и мошенника погоняет» было его любимым.

А вот бабушка, со слезящимися глазами, небольшого роста, была доброй, тихой и очень заботливой хозяйкой. Деда она побаивалась. Жили они все в одной комнате, в которой стояла деревянная кровать, две широкие лавки и табуретка. Постель­ных принадлежностей не было. Дедушка спал на лавке, подло­жив под голову старое пальто, бабушка на печке, а сын — на кровати.

Случай с телегой

Мне часто приходилось на телеге вывозить навоз со двора. Один на лошади я увозил его в поле и там крючком стаскивал в небольшие кучи, а потом возвращался за новой порцией. За 3 — 4 часа работы я обычно вывозил в поле весь навоз.

Но однажды при моем возвращении в деревню на пустой телеге лошадь моя вдруг уперлась, перестала подчиняться, а в середине деревни неожиданно помчалась рысью с небольшой горки. От тряски по неровной дороге шкворень, соединявший телегу с передком, выскочил. К счастью, я успел его вовремя отпустить, и лошадь с передком побежала дальше. А я ударился грудью о край телеги, но остался лежать на ней. Удар был несильный, и я вскоре продолжил свою работу.

Сенокос

Прекрасным и счастливым временем для меня всегда была сенокосная пора. Травы косили в поймах Волги и Узолы, в разных местах, на 18 — 20 отдельных полосах. На каждом наделе ставили с двух сторон две вешки из тальника и ножом на траве возле них вырезали первые буквы фамилии его владельца.

Работу делилыцика у дедушки обычно выполнял я вместе с его братом. Сенокос продолжался около двух недель. Мужчины с 5 часов начинали косить траву. В это время женщины готовили на костре обед. Когда солнце начинало пригревать, они уходили сушить сено, а мужчины устраивали для себя небольшой отдых.

Теплая, солнечная погода, аромат трав, трудовой подъем работающих людей вселяли радостное, бодрое состояние духа. Весь день в работе! Она заканчивалась, только когда на закате солнце, осветив последними теплыми лучами зеленую равнину лугов, скрывалось за горизонтом. Тогда разжигались костры у шалашей и полным ходом начиналась подготовка к ужину. Мужчины между делом точили или клепали косы. Металличес­кий стук, веселый говор, шутки, смех — все напоминало веселый праздник. Постепенно спадала жара, наступала прохлада, теплый ветерок приносил запах свежескошенных трав, в воздухе приятно попахивало дымком. Лучшего ночлега в такую пору, чем небольшой шалаш, сделанный из тальника, и постель из душистого сена, не найти. Все уже отужинали. И многие легли отдыхать. Наступает ночь, а молодежь, полная сил и радости, все поет под гармошку веселые песни, разухабистые частушки и пляшет почти до появления новой зари.

Витье веревок

На краю села, «на задах», два пожилых мужика, два брата, оба с большими бородами, вили веревки из пеньки. В деревянном сарае у них стояло большое колесо. Они вдвоем веревками привязывали к себе пеньку, а концы ее соединяли с колесом. Затем начинали вращать колесо, постепенно удаляясь от него метров на сто и более. Так получалась готовая веревка. Работа была тяжелая, от нее деревенели руки, так как с утра до вечера приходилось вращать колесо.

Лыжи

Зимой любимым занятием было катание на лыжах. Сразу за нашей улицей находился большой овраг, на нем было два замечательных спуска. Лыжи я мастерил себе сам. Брал для этого две гладкие доски и к их концам гвоздями прибивал закруглен­ные дощечки от старых кадок, чтобы лыжи не уходили под снег. Но такие лыжи плохо скользили и быстро ломались. Выручил меня дедушка из Сельца. Он подарил мне настоящие березовые новые лыжи. Я был несказанно рад такому подарку, ведь у товарищей лыжи были хуже моих.

И вот как-то в один из зимних дней я привязал веревку к концам своих лыж и, держась за нее, покатил с горы, на которой было немного снега и много неровностей. Скатившись вниз и оглянувшись назад, я вдруг увидел, что конец у одной лыжи отломился. От горя я не знал, что делать, стоял у лыж и чуть не плакал.

На помощь мне пришел старший товарищ. «Не горюй,— сказал он. — Я устрою твои лыжи, склею их купоросным маслом, и опять будешь кататься. Идем в баню, все там и сделаю». Я с облегчением вздохнул, поверив его словам. А товарищ связал сломанный кусок лыжи мочалом, чем-то потер это место и сказал, что через три дня сломанные места обязательно склеятся. Но прошло четыре дня, а они все не склеивались. Я опять остался без лыж.

Только через несколько лет, будучи уже учеником 7 класса, я сам себе сделал лыжи. В дубовых гривах срубил два дуба, привез их на санках домой. Потом перевез в балахнинскую школу. И здесь, в столярной мастерской, под руководством мастера сделал самые настоящие дубовые лыжи, на которых катался вплоть до ухода на службу в Красную Армию. Да и племянники еще долго на них катались.

Лыжный спорт стал с тех пор для меня самым приятным и радостным. Я никогда не расставался с лыжами. Большое удовольствие представляло для меня катание на лыжах в тихий, морозный и лунный вечер, когда белоснежная равнина так и сияла вся яркими блестками, словно луна пригоршнями разбро­сала на ней разноцветные дорогие каменья. Ярче и красивее картины не увидишь!

В один из майских дней отец сказал мне: «Завтра пойдем на берег Волги корчевать тальник у Осинина Ивана Семеновича для посадки капусты, может, что-нибудь заработаем, да и покормит нас. Думаю, не обидит».

У Ивана Осинина земли было много. Капусту он выращивал в низинах берегов Волги и Узолы. В летнее время нанимал до 40 рабочих. И вот мы с отцом, голодные, с топорами и лопата­ми, прибыли на берег и доложили хозяину, что работать будем за питание и продукты. Иван Семенович, мужик лет шестиде­сяти, с неприятным морщинистым лицом, с пронзительным взглядом черных глаз, бородкой клинышком, одетый в черный халат, кожаные сапоги и картуз, надвинутый почти на самые глаза, сидел на пне срубленного дерева почти не двигаясь: в одной руке он держал коробку с нюхательным табаком, а дру­гой совал его себе в нос. Он даже не посмотрел в нашу сторону и только сквозь зубы процедил: «Будете выкорчевывать таль­ник вот здесь, работать надо как следует, бездельников не люблю».

Мы с отцом принялись за работу. Не разгибаясь, вырубали топором тальник, разравнивали землю, сносили корни и ветки на край участка. С каждым часом работать становилось все тяжелее и тяжелее, усиливался голод. Поработав в поте лица без отдыха до обеда, отец опять обратился к сидящему на пне Осинину: «Иван Семенович, мы голодные, и с собою у нас ничего нет, совсем обессилели, не дадите ли чего поесть в счет нашей работы?» Осинин, продолжая сидеть на пне и все также понюхивая табак, с пренебрежением посмотрел на него: «Вы жрать ко мне пришли или работать?» Спросил угрюмо и, повернувшись на пне, с наглым видом посмотрел в нашу сто­рону.

С большим трудом мы доработали до вечера. Отец попросил заплатить нам за работу продуктами или деньгами. «Рано вам платить, рабочий день не закончен, и если не хотите дольше работать, лодыри вы этакие, ничего не дам», — с раздражением ответил пень Осинин. Повесив головы, утомленные тяжелой, без отдыха работой, мы побрели домой. Больше на работу к нему мы не ходили.

С военной службы в 1918 году дядя Паша привез много книг и коньки-снегурочки, которыми я мог только любоваться. Уезжая на Гражданскую войну, он наказал своей матери, моей бабушке, чтобы коньки отдали мне. Радости моей при этом известии не было тогда конца. Но коньки, однако, я так и не получил. Дядя Паша часто брал меня к себе в деревню, где я мог хорошо поесть. У него была красивая каллиграфия, и мне доставляло удовольствие рассматривать в тетрадях его записи.

Обстановка дома

В доме у нас были обеденный стол, один стул, табуретка. А вдоль двух стен этой комнаты-кухни размещались две большие широкие лавки. В горнице стояла деревянная кровать и еще один стол. Из посуды имели мы чайник, большой старый самовар, чашки с блюдцами, одно большое блюдо, деревянные ложки, плошки да чугуны.

Вся семья из семи человек рассаживалась по лавкам и на стуле. Ели все вместе из одного большого блюда. В холод спали на печке и на полатях, а в теплую погоду — на лавках и на полу на матрацах. Одеял и подушек не было, под голову подклады- вали старые пальто. Укрывались тоже старыми пальто, шубей­ками и прочей изношенной, в заплатах одеждой.

Переправа через озеро

Весной людей через озеро перевозили на лодках в основном дети-подростки. Я тоже занимался перевозом. Брали за него 3 — 5 копеек, так что за день мы зарабатывали 50 — 60 копеек. Перевозчиков было много, иногда до десяти лодок собиралось, естественно, пассажиров на всех не хватало. Иные ухитрялись заманивать к себе пассажиров выкриками: «Дяденька, садитесь в мою лодку, у Мишки и Петьки лодки худые, текут!» Один мой знакомый, помню, дал мне за перевоз целых 10 копеек. Вот это была радость!

В конце лета 1919 года наш земельный надел дал первый урожай. Из посеянных 4 — 5 пудов ржи заколосился отличный, высокий хлеб. В яровом поле как на дрожжах поднялись овес, лен, хорошая картошка. Все радовало глаз и подавало хорошие надежды на урожай. Я несколько раз бегал в поле наблюдать за ростом хлебов и овощей. Наконец пришло время убирать созревшую рожь. С радостью мы с братом жали рожь серпами, а мама вязала снопы. С утра до вечера мы работали. Бабки ста­вили из 20 снопов. Сразу же из первых снопов намолоченный хлеб — два пуда — в мешках мы с мамой понесли молоть на водяную мельницу «Корепаниху», что на Узоле, в 7 километрах от нас.

На мельнице собралось много подвод. Без очереди нас даже с небольшим количеством зерна никто не пропускал. Мама со слезами просила хозяина мельницы — высокого, с черной боро­дой, выбеленного мукой, выполнить небольшую работу без очереди. Но он только презрительно процедил сквозь зубы: «Какое мне дело до вас! Проси мужиков на подводах, может, кто и пропустит без очереди». Мама бросилась к стоящим в очереди, умоляла всех со слезами, просила, доказывала, что мы голодные, пришли издалека всего с двумя пудами хлеба. Нашелся все-таки хороший, добрый человек, пропустил нас. Смололи нам наши два пуда, и мы не могли надышаться вкусным мучным ароматом. Домой шли быстро, не чувствуя усталости и голода.

А сколько было радости, когда мы всей семьей за столом ели свежий, первый выращенный нами хлеб! На семерых едоков мы намолотили 40 пудов хлеба, собрали много картошки, продол­жали варить соль и менять ее на хлеб — словом, обеспечили себя всем необходимым. Теперь я мог начать прерванную учебу в школе.

Ледяное озеро и первые коньки

Под горой села — большое озеро Никольское. При наступ­лении осенних холодов озеро замерзало, покрывалось блестящим, как зеркало, льдом. Для меня и моих друзей тогда наступала лучшая пора побегать по льду, поглушить на мелких местах рыбку и, главное, покататься на коньках.

Но у меня коньков не было. Они мне только снились, собственные «снегурочки». В продаже они были, но у нас не было денег, чтобы их купить. И я с завистью смотрел на катающихся товарищей. Выручил меня дедушка из Сельца. Он подарил мне старинные коньки на высокой деревянной колодке. Снизу к ней прикреплялись для скольжения толстые железные прутки, их передние концы загибались высоко, словно бараньи рога. На таких коньках я и вышел на лед озера. К валяным сапогам привязал их веревками и встал на лед. Мои коньки сразу же разъехались, и я упал. Подошли катающиеся ребята, стали смеяться над моими коньками. Один даже схватил их за завитые прутки-рога, потянул на себя, и я опять упал на лед. От боли и обиды я заплакал. Но с этим я справился, вот только обидно было, что мои коньки за большие завитки-рога прозвали в честь коз: «Васькой-козлом» один конек, а другой — «Зойкой-козой». И часто друзья ехидно спрашивали меня: «Как поживают у тебя Васька с Зойкой?» Я ходил кататься, хоть ненадолго, рано по утрам, когда на озере никого не было.

Прошло какое-то время, и я все-таки купил коньки, накопив денег от перевозки людей на лодке через озеро и Волгу. Были у меня и «снегурочки» и «муромец». Вот тогда уж я отводил душу, лихо гоняя по ледяным просторам озера, Узолы и даже Волги.

За дровами

Весной 1920 года, в период разлива, мы с отцом и мамой на пароме отправились вверх по Волге, в дубовые гривы за дровами, заготовленными зимой. Погода стояла теплая, солнце сияло ласково, на небе ни облачка, кругом тишина, и только на высоких вязах на горе весело кричали грачи, да из дальних кустов тальников доносилось переливчатое щелканье соловьев. Ехали по затопленным водою лугам, где течение воды было небольшое. Мы с мамой гребли веслами, а отец управлял паромом, упираясь в дно длинным шестом. Подъехав к месту, мы были удивлены, увидев, что дрова на бугорке, на суше, со всех сторон окружены водой. Мы стали дружно и быстро разбирать и загружать дрова на паром. Затем отправились в обратный путь по течению воды, уже без помощи весел. Течение легко несло нас недалеко от берега, и мы отдыхали и любовались природой.

Приплыв под Сельцо, увидели на горе женщину, махавшую нам белым платком. Она быстро сбежала с горы и, отдышавшись, сообщила маме: «Пришло известие, что твой брат Павел погиб на войне». От нашего радостного настроения сразу не осталось и следа. Мама зарыдала, обхватив голову. Дядя Паша был очень добрым, хорошим человеком, и мы все искренне любили его.

Приплыв к месту, без разговоров сгрузили дрова на берег. Из присланного дядиным товарищем письма мы узнали, что дядя Паша воевал на Восточном фронте против Колчака. В воинских частях свирепствовал тиф, кося бойцов и командиров одного за другим. Дядя Паша, военный фельдшер, был в первых рядах в борьбе с этим страшным заболеванием. Сам себя не поберег, перенес два тифа — сыпной и брюшной и, заболев в третий раз, умер. Дядя Паша для меня всегда был примером человека душевной чистоты и доброты. Когда он был дома, в деревне, лечил бесплатно жителей, нам помогал во всех делах, меня часто брал к себе домой, чтобы покормить.

Весенний разлив Волги (1920 г.)

Весенний разлив Волги и Узолы, катание на лодках, ночи на берегу Волги — самая радостная, счастливая пора в моих воспо­минаниях о детстве! Особенно памятен весенний разлив Волги, когда вода заливала все луга и подходила к самой горе.

Весной первыми прилетали грачи, прижившиеся на столет­них вязах по склонам горы. Их гомон и хлопоты на строительстве гнезд с раннего утра и до позднего вечера вызывали в душе радостное, весеннее настроение. Через несколько дней после грачей прилетали веселые скворцы. Ранним утром, при восходе солнца, они распевали свои чудесные песни.

Весна постепенно вступала в свои права: таял на солнце снег, бежали маленькие журчащие ручьи, которые, сливаясь, превра­щались в большие шумящие потоки. В полях от таяния снега появлялись целые озерца, которые, размыв по пути снежный покров, устремлялись в низкие места и в овраг за домами села. Здесь, в овраге, с шумом неслись потоки воды, которые потом вливались в большое озеро. У нас считалось, что если овраг «проснулся», то значит, весна в полном разгаре. Наблюдали за разгулом воды и слушали ее шум как необычную музыку. Через несколько дней после пробуждения оврага начинала «играть» и наша красавица Узола. Берега ее постепенно в низких местах затапливались, течение воды усиливалось, лед начинало коре­жить, ломать и крошить на отдельные льдинки, и вот все с шумом, треском неслось вниз по течению к Волге.

Через несколько дней ожидался ледоход и на Волге. Прибыль воды увеличивалась на глазах. Напротив Балахны образовывал­ся обрыв льда во всю ширину реки. Через образовавшуюся большую полынью можно было на лодках ездить в Балахну. Наконец наступал день ледохода: сначала по течению быстро плыли отдельные льдины, но вот вдали начинала просматривать­ся полоса движущегося льда. Эта масса исковерканного, сломан­ного льда вплотную от берега к берегу двигалась вниз по течению с дальнего затора — начинался полный ледоход. Интересно было наблюдать за его движением: страшный шум, треск, заход льдины на льдину, некоторые льдины выбрасывало на берег, на мелких местах образовывались горы льда, и никакая сила не могла остановить этого могучего напора. Лед шел очень плотно, вода не просматривалась. Брошенный на лед камень не тонул. Иногда льдины уносили домики, лодки и даже небольшие баржи. Странно было видеть меж неподвижных берегов движу­щийся дворик с распевавшими в нем петухами.

Трое суток продолжался беспрерывный ледоход. Всякое движение, переправа через Волгу прекращались. На четвертые сутки лед шел уже реже. Появлялись льдины с темной поверх­ностью — значит, шел последний лед с Унжи. После этого ледоход заканчивался.

Вниз по Волге отправлялись из затонов, мощно разрезая водную гладь, с позывными свистками, белые красавцы — первые пассажирские пароходы. После ледохода прибыль воды продолжалась еще дней двенадцать, а затем начиналась ее убыль. Погода в это время стояла ясная, теплая, тихая, солнеч­ная. На воде при небольшой ряби солнечные лучи играли разноцветными искрами. На лугах постепенно обнажались высокие места — зеленые островки. Потом вода уходила сов­сем, и затопленные ранее луга превращались в большой зеле­ный ковер. От весенних разливов рек у горы появлялись куски опоки коричневого и красного цвета и мелкая твердая галька. Ее собирали для игр, а опокой красили самодельные суденышки.

Природа и времяпрепровождение (1919-1920 гг.)

Любил я кататься и на лодке с парусом при большом половодье на Волге и сильном низовом ветре, против течения, в разрез волн — опускаться, падать с волною вниз и взлетать на ее белый гребень. Надо было только уметь твердо, крепко держать кормовое весло и правильно управлять лодкой — лодка идет так быстро, что слышно только движение воды под ее носом. Если разгуляется сильный низовой ветер по всему затопленному раздолью, Волга становится грозной, опасной рекой. На тебя с яростью и шумом надвигаются валы и беляки.

 

Преображение

Новости Русской Православной Церкви



 
   

Храмовый ансамбль с. Николо-Погост

Наши друзья

 

 

 

 
     
Храм в честь Владимирской иконы Божией Матери с.Николо-Погост Городецкого района, Нижегородской области.
Русская Православная Церковь, Московский Патриархат, Нижегородская митрополия, Городецкая епархия
Разработано: www.aliceart.ru Сайты Нижнем Новгороде под ключ.
   
Яндекс.Метрика